«Рассмотрим наиболее радикальные и мощные выступления последних лет XX века: события на площади Тяньаньмынь в 1989-м, интифада против государства Израиль, майское восстание 1992 года в Лос-Анджелесе, восстание в Чьяпасе, начавшееся в 1994-м, серии забастовок, парализовавших Францию в декабре 1995-го и Южную Корею в 1996-го. Каждое из этих выступлений имело свои особенности и начиналось под давлением насущных региональных проблем таким образом, что они никак не могли быть соединены в единую глобальную цепь восстаний. Ни одно из этих событий не послужило началом революционного цикла, поскольку выражавшиеся ими желания и потребности не могли быть перенесены в иные контексты. Иными словами, (потенциальные) революционеры в других частях света не прислушались к событиям в Пекине, Наблусе, Лос-Анджелесе, Чьяпасе, Париже или Сеуле и не признали их сразу как свою собственную борьбу. Более того, эти выступления оказались не восприняты не только в иных контекстах, но не получили отзвука и не были поддержаны даже в ближайшем окружении и потому зачастую имели локальный характер и были очень непродолжительны, как короткие вспышки пламени… Следует признать, что это не возникновение нового мирового революционного цикла, но скорее появление качественно новых общественных движений. Иными словами, мы должны признать принципиальную новизну характеристик, свойственных всем этим протестным движениям, несмотря на их бесконечное многообразие. Во-первых, хотя причиной любого выступления всегда служат местные проблемы, оно тут же перемещается на глобальный уровень и направляется против имперского устройства в его всеобщности. Во-вторых, все выступления разрушают представления о традиционных различиях между экономической и политической борьбой. Борьба сразу начинается как экономическая, политическая, культурная — и, следовательно, она становится биополитической борьбой, борьбой за форму жизни.» (с. 63-65)

Изолированность выступлений, о которых пишут Негри и Хардт, друг от друга это действительно факт – это были либо отдельные восстания на фоне общемирового спада движения, либо первые признаки последующего подъема. Но вывод авторов «Империи» о том, что это признак появления принципиально новых видов протеста совершенно ложен и крайне вреден, особенно если учитывать то, что они преподносят это положение дел как некое преимущество по сравнению со «старыми» формами движения.

Рассмотрим вопрос также с несколько другой стороны. Время появления на книжных полках «Империи» ознаменовалось шумным появлением на свет т.н. «новых социальных движений» или в просторечии «антиглобализма», одним из теоретических манифестов которого и стала эта книга. Движение это представляло собой огромное множество самых разных групп, каждая из которых выступала со своими частными требованиями. Никакой внятной программы такое движение тоже выработать естественно не смогло (и это тоже, кстати, преподносилось как преимущество – мол, не надо нам догматизма!). Внятного классового содержания оно также не имело, несмотря на участие в нем профсоюзов.

Появлению этого движения предшествовал долгий период реакции 80-90 годов, ознаменовавшийся массовой деморализацией активистов, разгромом профсоюзов и повсеместным торжеством неолиберализма. Пожалуй, столь глубокого и продолжительного спада еще не было с момента зарождения рабочего движения. Первые признаки нового подъема (к которым и относятся «новые социальные движения») появились в виде локальных очагов, в которых шла борьба за какие-либо частные требования. Эти признаки незрелости движения, временные по сути, авторами, вроде Негри, в сотнях книг и статей превозносились как новая, отвечающая духу времени форма движения. Слабость и несовершенство подавалось как преимущество, болезни роста как полезное новшество. К этому стоит прибавить отрицание со стороны модных левых идеологов противоречия между буржуазией и пролетариатом как основного противоречия буржуазного общества, причем не с помощью подмены его каким-то другим противоречием (например, между третьим и первым миром, как у маоистов), а в виде отрицания диалектического противоречия как такового в пользу постмодернистской логики «различия». В устах «современных левых» слова «партия», «революционный класс», «демократический централизм» превратились едва ли не в ругательства – на их место заступили «разнообразие», «множество» и т.п.

Но действительность очень скоро опровергла всю эту постмодернистскую чепуху. Мировой кризис капиталистической системы обострил до крайности классовые противоречия, и движение вышло на совершенно иной уровень. Беспрецедентные массовые демонстрации против войны в Ираке по всему миру оставили далеко позади антисаммиты и социальные форумы, а, когда всю Латинскую Америку охватил революционный процесс, о недавней идеологической моде и вовсе все позабыли. В Венесуэле, Боливии и Эквадоре вопрос стоит о переходе власти в руки рабочего класса, а не о борьбе каких-то «множеств». Все частные вопросы оказались так или иначе подчинены борьбе между пролетариатом и буржуазией, а общенациональные движения, левые партии и крупные профцентры заступили место всяческих «сетей».

Какой смысл сейчас все это вспоминать? Имеет ли все это сейчас хоть какое-то значение? В мировом масштабе – нет, но для России как раз сейчас эти вопросы начинают становиться актуальными. Дело в том, что цикличность развития ситуации в России по ряду причин сейчас не совпадает с мировой. Если в большинстве стран на 80-90-е годы пришелся спад движения, то у нас, напротив, в эти годы происходили самые бурные события (рабочее движение времен перестройки, восстание 1993 года, забастовки и рельсовая война 97-98 гг.). Спад движения и пассивность рабочего класса у нас наступили с началом следующего десятилетия, причем спад был настолько глубоким, что сейчас многое приходится начинать с нуля.

В этих условиях неудивительно, что протестная активность начала возрождаться с появления локальных очагов. В этом плане наша ситуация чем-то напоминает общемировую лет 8-10 назад. Борьба профсоюзов за повышение зарплаты в ряде отраслей, жилищные движения, бунты пенсионеров против монетизации льгот, появление низовых движений с локальными политическими требованиями (антифа, левые правозащитники), различные студенческие группы – все это пестрое разнообразие не представляет из себя единого движения, несмотря на частое взаимодействие этих организаций и инициатив между собой и участие в совместных акциях.

Безусловно, на данном этапе эти локальные протесты играют прогрессивную роль (надо же с чего-то начинать!) и обязанность марксистов принимать в них самое активное участие, внося в эти протесты классовое содержание, распространяя в массах революционные идеи. Но нет большего вреда, чем консервировать нынешнее положение вещей, объявляя разного рода «сети», инициативные группы неопределенной классовой направленности или цеховщину в руководстве профсоюзов вершиной самоорганизации рабочего класса. Когда движение вырастет из пеленок, такое положение дел неизбежно останется позади. И решающую роль в том, как и когда это произойдет, будет играть рабочее движение и структуры организации рабочих на производстве. Никакая группа, организованная вокруг какого-либо временного требования, сколь бы многочисленная она ни была, не сможет заменить руководящую роль рабочего класса.

Движение тогда перейдет на новый качественный уровень, когда сделает шаг от борьбы изолированных групп к становлению новых и укреплению существующих организаций рабочего класса – рабочих партий и массовых профсоюзов.

М.Д.

rwp.ru